staryi
не в сети 1 год
На сайте с 12.09.2017
Участник
Тем 1
Сообщения 6
13:43

Пожар в старом театре красив и притягателен, как красные одежды кардинала Ришелье. Тяжелые складки занавеса веселятся, сгорая, словно и не замученные тяжелым дезодорантом противопожарных микстур. Волоку на своих, совсем не дюжих, плечах испуганное тельце моей спутницы, жмурюсь от щекочущих перегретое ухо рыжих кудряшек. Рычу, протискиваясь в забитый всполошенными недавними театралами выход: «все это потому, что у кого-то слишком узкие двери». За спиной что-то трескуче стонет и вздыхает с мудрой и обреченной укоризной.

Мне снятся сны. Ничего особенного, кому они не снятся? Но мои видения, ничуть не отстраненные, не те, что забываются после первой же попытки плеснуть в колючую муть глаз холодной и вовсе не желанной горсти воды по утрам.
Нет, они взрываются дикарским напором красок и, раздирающими в брызги остатки реальности, звуками в самое неподходящее для этого время, в самых ненужных, старательно сморщенных от их бешеной игривости местах. В утренних троллейбусах, переполненных полусонными, опаздывающими на труды праведные горожанами. В суматошных подвалах метро, даже в бесшабашных всплесках изредка посещаемых мной аквапарков и прочих развеселых заведений.
В них я совсем не тот, стеснительный до придурковатости и улыбчивый тихоня, сотрудник крупной, но малоизвестной компании, затаившейся в коварных хитросплетениях исторического центра трехсотлетнего города –героя –колыбели и культурной столицы всего на свете. Сны дарят неожиданную и страстную силу, вой ветра, созданного моими крыльями, самыми настоящими –не жалкими оперенными набивкой для подушек, а жесткими, злыми, необходимыми для честной драки, что там – боя! В этих снах я не ощущаю запахи недожеванных бутербродов или хлорных испарений, не задыхаюсь под напором драгоценных Кляйнов и Шанелей, я забиваю напряженный воздух злым и острым запахом таежного пожара, слепну от собственного, выдыхаемого с наслаждением и радостью настоящего дикого огня.
Там, в ярких своих наваждениях мои руки, не руки уже – ужасающей силы лапы разгоняют мелких и смешных существ, каких и на картинках сумасшедших предков Дали не углядишь, кромсают пихаемые мне в лицо (а может и не в лицо уже), острые но не страшные железяки, дробят в промышленный пескогравий толстые стены каменных крепостей. Недобрые, но такие сладкие, сны, в общем.
Редко досматриваю до конца, никогда не знаю, как выгляжу, спящий среди буднично шевелящихся сограждан, никогда не озираюсь испуганно: «что это я?».
Просто кончается сказка и всё – здравствуй непобедимая проза жизни.

Вот и сегодня: привычная пробка на Невском нежданно расцвела желтым блеском кипящего пустынного песка, грохотом воинственных воплей и треском ломаемых жестяных доспехов. Подо мной сшиблись две загадочного вида колесницы и вместо посылаемых в мою сторону проклятий и тяжелых копий уже почти до драки добрались какие-то тщательно заклепанные мощные дядьки и их не то кучеры, не то бог знает как называемые, извозчики. Бились в припадке незапланированной остановки диковинные лошади с рогами, верещали затоптанные ими пешие бугаи, увешанные музейным оружием. Душераздирающее зрелище, как сказал бы завзятый пессимист Иа. Но мне весело и радостно, как редко бывает в реальности.

Ну вот, загляделся на веселые картинки фэнтезийных баталий, проспал вожделенную Гостинку, да и не только её. Моя десятка уже скучно переползает дворцовый мост и подсовывает виды восторженно утренней Невы. Мр-рак! Плакали мои обещания не опаздывать на ежедневную каторгу.
Выпрыгиваю из опустевшего, непонятно от чего, брюха троллейбуса и, нарушая заповеди мудрого ГАИ, мчусь сквозь недовольное фырканье двигателей внутреннего сгорания на другую сторону дороги. Размахивать руками в гуще пробки, подзывая голодных таксистов, бесполезно. Скольжу по налипшему снегу обратно на мост, там у Дворцовой, может порадует меня попутный ржавеющий конь прошлого века, вернет на осточертевшую Садовую.
Пожалуй и тут облом. Бормочу: «Здравствуйте, девочки», разглядывая невозможную среди запинающихся в толпе автомобилей аварию из двух маститых немецких красавцев и придушенных ими прохожих. Где-то я видел подобный пассаж. Не до грибов. Скольжу, расстроенный, по утробно воющему проспекту развлекая себя надеждой: вдруг и шеф балдеет в пробке с разряженным мобильником.
Не тут-то было. Алексеич скорбной скалой восседает на моем жалком креслице, задвинув мощным локтем непонятного цвета кружку с недопитым мной же вчера чаем, хмуро разглядывает огрызки мятых бумажек в печально перекошенной пластиковой корзине.
Вряд-ли он в восторге от сокращенного моими снами рабочего дня.
Пару недель назад он, может и не изображал бы гуру, расстроенного неуспехами балбеса-ученика, но времена его непонятой восторженности моей персоной уже забыты и выброшены в такую же корзинку под его мраморным, с зелеными прожилками и загадочными рисунками столом.
До сих пор не знаю, чем на самом деле занята наша контора. При чем здесь мои пижонские игры во фьючерсы, акции и прочую беллетристику. Не знаю истории Алексеича – мощного и загадочного как тень Исаакиевского собора при луне. Весь город ему знаком, мало кто из вершащих питерское благополучие не признает его роскошную, не седую – ярко белую шевелюру льва - альбиноса. Но, похоже, никто под страхом омерзительных и болезненных пыток не раскроет тайны его молодецкого прошлого, да и про настоящее, видимо, промолчит.
Но после трехнедельной давности местной командировки, шеф офонарело улыбался моей скромной персоне и как-то забывал произнести привычно троекратное: «олух царя небесного». А мне и сказать ему нечего. Неудобно признаться, что никак не ждал от себя способности уснуть в самом пике недоброжелательно начавшегося общения с тяжелыми ребятами - не то инвесторами, не то акционерами. В дорогих и тесных для их плеч и ручищ, костюмах, неудовлетворенных отчетами скромных успехов последнего квартала.
Но как я был красив в том сне, рвал закопченными зубами тела криворуких карликов, перегрызал их тяжелые цепи вместе со смехотворно мускулистыми шеями и кашлял демоническим злобным смехом. Это не было битвой, скорее наказанием провинившихся буйных подопечных нервного воспитателя в нестрашном, но очень уж подробном голливудском ужастике.
Страшно представить, что подумали про меня, болезного, эти крупные налогоплательщики, но выпроваживали как-то доброжелательно и ласково, шептали приветы шефу и прочую привычную муру. Наверное, умилялись представителю с летаргическими замашками, опасались: не проснусь, вдруг, в дорогом офисе в толстых недрах черной кожи, примчится желтое реанимационное детище медицинских технологий. Кому нужен шухер на собственной территории? Да и Алексеич вдруг расшумится в припадке соболезнований бестолковому своему выкормышу.
Вот и брел обратно, сочиняя сочные фразы заявления о внезапном уходе по собственному страстному желанию с рабочего места и торжественной передаче скромных моих знаний и пожитков преемнику по финансовой линии.
Но как-то обошлось. Даже, наоборот, жизнь вроде наладилась, шеф явно подобрел и даже замечать меня стал, не как придаток экрана с кнопками на зашорканом столе, а вроде как зверушку неизвестную. Видать нажалились ему коллеги – инвесторы – соучредители чего то-там заоблачного и прекрасного.

Шеф молчит. Бормотать, мол, проспал как-то стыдно, хотя и правда. Хотя и не совсем. Жду, заглядывая под многострадальный стол, хлюпаю промокшими носками в холодных ботинках. В припадке самоуничижения не замечаю, что незыблемый мой начальник говорит, не рычит, спокойно так вещает, что прибыла в наш туманный городок дочка давнего нашего партнера из столицы и, что, мол, некому её, бедную развлечь, кроме меня, непутевого. И Костик, водила, уже под парами и программа им, шефом, проработана и уже, мол, пора-пора.
Что ж, всё-одно, не кресло родное додавливать, пусть и погодка не фонтан, и девица напрочь избалованная московскими изысками вряд ли замрет от восхищения культурными старушками-искусствоведами в черти-каком поколении. Ладно, готов.
День промчался на удивление весело и нескучно.
Я и думать забыл, что в родном Питере столько всего интересного и исторически ценного. Нечасто, блин, посещают меня гости, так и забуду о культурном наследии северной столицы.
Жаль, вот только в БДТ пришлось всё в тех-же ботинках и подмоченных слякотью родины штанах входить.
Бунтуют эстетические мои чувства. Зато девчонка вроде б и не столичная фифа, живой человек без бриллиантов и жестоких декораций на смешливой физиономии.
В суете и сырости родного города даже не успел заметить, что сегодня нам покажут покровители искусств, да и, к стыду великому, хочется упасть в скромное неуютное кресло, погрузиться в темноту и забыть про мир снежной сырости. Под вздохи музыки расползается тяжело вылитый занавес, дышит темной загадкой сцена, обещает неведомую сказку. Вот оно, счастье, правда, Забава?
Вот уж не ждал чего, так это того, что накатит именно сейчас, уведет меня из темнеющего зала странный сон. Никогда их по два день не появлялось, может это наследница богатств неведомого шефовского коллеги накликала, не знаю.

Не было битв и грохота ураганных потоков, ярости схватки и слез поверженных страдальцев. Тихий дребезжащий жизнью загадочных птиц и мерцающих насекомых лес заливался чернильной темнотой, гурманствовал запахами прохладной ночи.
Сказки, что драконы живут в скалах, как лысые стервятники. Нам не нужно выслеживать умирающую добычу, ждать последнего вдоха, вынюхивать запах гнили и дрыгать голодными кадыками в ожидании скучной трапезы.
Невысокий склон, окруженный степенными деревьями, бормотание экзотических птах и шуршание травы, все символы неугомонной дикой жизни – вот наше привычное обиталище. И девчонка была здесь. Неуместная, лишняя в нелепости своего белесого с грубыми узорами платьишка, с заплаканными больными глазами приговоренной к смерти, не виноватой ни в чём собаки. Не связанная, не запертая в темнице мрачной башни. Где я ей среди ночи башню найду? Прямо у шепчущего мне ночные песни ручья (хотя для них, убогих, это настоящая река). Не шумит, словно знает, что дома дракон молчалив и романтичен, как прикормленный девственницей единорог. Молча глотает слезы и жмурится от нежного шуршания моих чешуек, шепчет что-то непонятное и одинаково монотонное, как будто себе рассказывает что-то неуловимо знакомое и чужое одновременно.
Белобрысый возник из гущи теней, как ему показалось, внезапно и эффектно.
Знал бы, бедолага, как бренчали его неуклюжие железяки, пока он, спотыкаясь и исходя запахом чудовищного страха пробирался к моему укромному приюту, как далеко слышны были его то ли причитания ,то ли невнятные ругательства и усталое, испуганное дыхание.

Шефа таким я еще не видел никогда. Да, блин, какая глыба, какой матерый человечище.
Дракон!
«Александр!», кричит. Когда он меня так ласково называл? И не припомню. Не думал, что помнит моё скромное наименование. О, как вырос в его многомудрых глазах. А по телевизору за его спинищей носятся очумелые люди в некогда красивых, по случаю посещения тетра, костюмах и дамы в эффектно обгорелых ошметках. Пожар в культовом театре – это вам не фанатеющие переростки после футбольного матча.
Шеф буянит, не дает вставить слова. «Как смел ты, недостойный даже прикасаться ступней сего благостного храма, себе помыслить непотребство учинить?! Огонь тобою сотворенный сгубил труды людей наидобрейших и мудрецов искусных мастерства труды!» Ё-моё, сколько ж лет он живет? Сотен лет? Или тысяч даже, не дай бог?
Между его устрашающими криками брызжет воспоминанием расцветающее летнее небо.
Прокопченный, как окорок, уже не белобрысый, просто обгоревший и смертельно уставший паренек, словно для смеха наряженный в тяжеленные, теперь сжигающие его нательные рубашки, доспехи, печально мелодичные крики далеко оставленного им коня. Вот умница, хоть его оставил в предлесье, не скормил кровожадному змею и похитителю прекрасных принцесс. Обугленная поляна моих мечтаний и размышлений перед утренним сном. Всё пропал дом родной, пора менять жилище. Вижу недоверчивые и восторженные глазищи угловатой девицы. Не поверилось ей, что я упал, загрохотал горным обвалом, заскреб когтистыми наростами по влажной утренней траве, зарылся в землю и затих, поперхнувшись проглоченным мечом её полумертвого освободителя.
Имитируя предсмертные хрипы, смотрю на чем-то странно знакомую, почти родную спину белобрысого. Где-то я видел эту, тяжелую походку, что скоро будет устрашающе грозной. Или увижу через тысячи невидимых лет?

Шеф замолкает резко. Как звук выключили. «На фига ж ты так, Саня?», спрашивает.
«Размечтался? Воспоминаниями трогательными оброс? Чудить начинаешь не по делу?
Девиц красть, рыцарей на поединок выковыривать?» Стыдит меня так, по-отечески уже.

Сколько ж сил ушло, сколько лет коротких земных, что б обучить этих олухов, восторженных и сытых, пастухов и охотников драться за бесполезные и ненужные территории, творить бесполезные войны и ненавидеть соседей?
Что делать: цена прогресса. Так и жили б в каменном, изначально, веке, так и болтались бы в забитых дичью лесах и тосковали под неизменные, почти звериные песни, не поднимаясь в мучениях и кровавых ранах с разбитых колен, не изобретали б несметные количества братоубийственных приспособ и орудий массового поражения.
Сегодня последний день. Восторгаюсь ими, такими слабыми и бестолковыми, сумевшими пройти сквозь страх, отважиться ради любви на битву с самым страшным и непостижимым их маленьким умишком врагом. С драконом, что страшней смерти и могущественней недостижимого бога, убивающего без причины и возникающего ниоткуда.
Я горд. Я научил их этому, сжигая вместе с их лачугами, крепостями и жалкими посевами часть своей одинокой, тоскующей по несуществующим никогда себе подобным, молчаливой как умершая память, души.
Научил их не бояться. Стоять на дрожащих ногах, улыбаться сквозь раскрошенные их скрипом зубы, проклинать жуткого непобедимого похитителя, прикрывать напряженной от ужаса спиной дрожащих хиленьких возлюбленных. Не бояться неведомого.
Это последний этап. Большего не нужно.
Жаль, ужасающе скоро они начнут забывать о любви и высоких целях, увлекшись взаимным уничтожением. Сладкой местью и занимательным присваиванием дармовых, не своими руками созданных, богатств, чужих прекрасных дам и превращения добрых соседей в рабов. Как грустно знать это.
Что ж, удачи вам, придуманные мной люди, в чем-то дети мои, в чем-то, неумело выструганные взрывной фантазией драконьего одиночества, игрушки.

Шеф молчит, не мечет древнегреческие молнии в раба своего, не вгрызается глазом Одина в мою пришибленную грузом вины согбенную фигуру, словно и не пел песни богов пару минут назад. Печально смотрит на групповой портрет президентов за моим вспотевшим затылком. Вроде и не видит, как я тихонько выползаю из роскошной его берлоги, как мягкая теплая лапка моей экскурсантки хватает мою безвольную ладонь и мы неслышно сползаем по лестнице, растворяясь в смеси дождя и снега любимого города.
Троллейбусы уже смотали свои усы в загадочных парках, ленивые ночные таксисты пугают своей неуместностью в романтическом полумраке Невского. Не спрашиваю москвичку ни о чем, прохожу, не запнувшись, мимо торжественного «Рэдиссона», где грустят с утра её монументальные чемоданы. Бредем в сторону пронумерованных безумным любителем арифметики Советских улиц, размахивая сцепленными ладонями. Как первоклашки, чес-слово.
В мутном сознании ярко-красными каплями булькает только одна мысль: «Зачем же ты сейчас придумал меня, Алексеич? Кому нужен неуместный дракон в технократическом, опутанном проводами и цифрами мире? Вы умеете куда изощеренней и тоньше убивать, наслаждаться падением титанов, унижением кумиров, дышать последним вдохом поверженного бывшего друга. Или, может, пришло время заново учить вас любви, люди?
И кто, черт возьми, из нас дракон?»

Тема закрыта. Публикация новых сообщений запрещена.